— Можешь, конечно, оставить ее себе! Но Валентина Петровна наверняка надеется… — она оборвала фразу и, расхохотавшись, сказала. — Опять вчера кот повалил Вальку на диван!

Гангутский рубль между тем лежал на столе, а профиль Петра Великого на его аверсе словно бы говорил: “Пусть я государь давнего времени, но виктории и деяния мои вечны. Они навсегда. Значит, пребуду я и в вашей жизни, а уж в твоей, озадаченный кавалер, всенепременно. Изволь же поступать, как тебя обязывают обстоятельства житейские… Како сбережешь теперь смолоду честь свою? Похвально ли?”.
А двуглавый орел на реверсе приуготовился ежедневно прилетать и клевать мне печень. Предстояла житейская и нравственная морока!
С момента дарения первого рубля прошло несколько лет и можно было не сомневаться, что редкостный экспонат подорожал, да и деньги, насколько я припоминаю, имели уже другую цену.

Теперь, когда я не был обязан продавать по дешевке рубль, который, между прочим, не был мне подарен, следовало бы продать его (хотя бы через Александра А.) за существующую нынешнюю наверняка высокую цену.
Но как объяснить столь торгашеское поведение моему другу?
Как растолковать Валентине Петровне новый ее, умножившийся теперь барыш? Она с ума сойдет от потерянных за первый рубль рублей. Именно за рубль рублей — такая словесная толчея завелась и заклубилась в эшафотной моей уже голове.
В прошлый раз все было чисто. Допустим, я мог бы взять за монету подороже. Но поступил я как мне было с руки! Ведь прошлый рубль был мой, и я его продавал за сколько хочу. А этот? Этот вообще-то чей? Как бы снова подаренный, но как бы и не подаренный. Мол, от вас, благородного и честного человека, от зятя моей подруги, ожидается решение высоконравственное и похвальное — да и государь наш Петр Алексеевич вопрошает со своего аверса “Похвально ли?”
Но сколько он теперь стоит? Как разведать у скрытных коллекционеров его цену? Коллекционер, он же когда видит редкую монету, истинную цену под пистолетом не назовет. Заметим, кстати, что в те времена еще не издавали никаких справочников.
И сколько же в Ленинграде будет застольных сожалений, предположений, сомнений и огорчений.

Вот, скажем, наша мама привозит деньги за второй Гангутский рубль. Вот вечером заходит к ней за невиданными деньгами Валентина Петровна, счастливая настолько, что не вовлечется даже в диванные интрижки с котом. Кот же будет спать на газете (с него шерсть лезет), а газета будет лежать на известном уже нам диване. За столом будет сидеть и тетя Нюра, которая работает на “Светлане” — мы о ней говорили. К чаю будет пирог с саго (или сагой — не знаю как. Саго это — привычная для Питера крупа, в Москве совершенно неизвестная).
Приготовленная для пирога с измельченными крутыми яйцами, она похожа на крупную икру, полупрозрачную, но не икряного, а мутновато-молочного цвета, точь-в-точь бурмицкий жемчуг эпохи вышеназванного самодержца Петра Великого. Как такой замечательный опрятный и горячий пирог можно изготовить на коммунальной кухне, где ходит с чайником полоумный Павлюк, где безучастный и объективный к порядкам в нашем отечестве появляется Лев Маркович или его жена Куна Фадеевна, куда приходит с погулянки Павлюков сын Витька, куда пробирается наш кот, чтобы украсть что-нибудь из-под кастрюльной крышки, прикрученной к кастрюльным ушам веревками в предвидении его покраж, где на высоком табурете всегда сидит туберкулезная Марья Васильевна и сплевывает мокроту в медицинскую баночку?

Да-да! Объясните мне, как может на такой кухне совершиться пышный, горячий, мягкий, красивый пирог с саго — прямоугольный по форме противня, с диагональными перекрестьями из теста, меж которых виднеется перламутровая саговая начинка с желтенькими вкраплениями накрошенного вкрутую яйца.

“Надо же! — скажет как бы между прочим Валентина Петровна, на колени которой переберется спать кот (это перед непогодой!). — Такие деньги получила, а за тот-то, первый, всего двадцать пять!” И, словно без сожаления, но мирясь с судьбой, печально усмехнется.
“Тот, Валя, ты подарила и помалкивай теперь. И не намекай”, — заметит теща.
Однако я-то понимал, что намеков Валентины Петровны мне уже не избежать никогда.
А Валентина Петровна, между прочим, стала на этот раз обладательницей целых сорока рублей, которые я получил от Александра А., сведя после мучительных раздумий возможную сумму расчетов с ним к этой цифре.
Получив такие большие деньги, она, по рассказам, преобразилась. Купила новую шляпку, стала на другой манер подкрашивать губы, совсем на чуть-чуть раздалась в бедрах, а музыкальный аккомпанемент, осуществляемый ею в каком-то детском танцевальном кружке, стал эмоциональнее, и детские танцы исполнились новой надежды. Я забыл поведать, что она, будучи самоучкой, играла по слуху, зарабатывая таким образом на жизнь. Причем играла что угодно. Музыкально и качественно.

Кот наш, когда она приходила в гости к теще, от своей беготни и прыжков балдел, тяжело дышал и, конечно, будучи мужчиной хотя и бывшим, обязательно валил ее на диван.

И все-таки о потерях на первом Гангутском рубле она нет-нет и вспоминала.
А я нет-нет приходил в ужас от того, в какую нравственную мышеловку попал, и из рук ее, сведенных кольцом, не выпрыгну, ибо мне представлялось, что, находясь в сладостном возбуждении от своих финансовых удач, она когда-нибудь разговорится с человеком сведущим… А редкостный этот рубль (я ведь уже знал, что он очень редкий) наверняка вздорожал невероятно.
И что тогда?
Но все покамест происходило вот как.

Мы пока что обживали новую (не съемную, а построенную нами в Москве) кооперативную квартиру. К нам из Ленинграда наезжала наша мама (это от нее я узнавал о радостных изменениях облика Валентины Петровны). Моя высоконравственная суть (имеется в виду мой поступок с подаренным рублем) ей по-прежнему импонировала (хотя, раз он был подаренный, зачем было отсылать деньги?).

Между прочим, в Питере старел наш кот. В размеренной жизни его случались необыкновенные и непонятные события тоже. Нам это было ведомо по странным его проявлениям. То вдруг он уставится безумным взором в какую-нибудь точку на высоком потолке питерской комнаты, и взгляд его делается все ненормальнее и ужаснее. А на потолке что? А на потолке какое-то полутемное выцветшее пятно, которому сто лет. А он его что — раньше не замечал? То вдруг сползет боком со стула, на котором расположился, выгорбит спину, поднимет шерсть на хребте и зашипит, а это жена примеряет выданные в театре для работы балетные туфли и прошлась для проверки на пуантах, а он видел это уже сто раз, но не обращал внимания и вдруг обратил.
А жизнь его между тем шла и, значит, потихоньку уходила. И в конце концов ушла… Но про это потом…
А поскольку замечательное это рыжее существо играло и в моей жизни огромную трогательную роль, то и в моем московском житье при воспоминании о коте появлялись щемящие ноты. У меня есть даже рассказ, и когда я его перечитываю, то переживаю огромные сожаления, а как их избыть, не знаю.

Иногда я посещал по делам Питер. Без нас с женой город словно бы опустел. Сильней ощущалась (она ощущалась и раньше) его немосковскость, его пустынное настоящее и ожидаемое не менее пустынное будущее, его приверженность не московским словам — “подъезд” назывался “парадная”, проездной трамвайный билет “карточка”, если человек жил на первом этаже, здесь говорили “в первом этаже”, а белый хлеб любого вида называли “булкой”.

Валентина Петровна несколько сдала и, хотя продолжала выглядеть “дамой в шляпке”, на самом деле выглядела “дамой не очень-то в шляпке”, хотя шляпка с нее никуда не девалась.

В один из моих приездов я волею обстоятельств оказался вовлечен в совершенно жуткую историю. И опять возник кот, но не тот, который давно уже жил в воспоминаниях, то есть во мне, а другой, сидевший на дереве напротив наших окон — то есть вовне. Он сидел довольно высоко в своем этом вовне и, боясь слезть, от страха страдальчески орал. Днем и ночью. Точнее, орал он уже три ночи. Никакие “кис-кис” не помогали.
Камушки, которыми в него кидались дети, не помогали, пожарные вешали трубку и не желали разговаривать, милиция угрожала выяснить, что за хулиганы звонят. На пятый день голос кота явно ослабел и воспринимался как замогильный.
Дерево, на развилке первой ветки которого он сидел, находилось в большом малолюдном сквере. Дорога через сквер пролегала по диагонали. Кот погибал на уровне четвертого этажа, и необходимо было действовать разумно. Вот я и вышел к дереву, чтобы организовать из пересекавших сквер прохожих тех, кто пожелает на дерево влезть.
Сам я этого, к сожалению, сделать не мог, ибо уже вышел из залезательного возраста.

Кот сидел в развилке и время от времени издавал свои отходные вопли, а люди, проходившие по диагональной дорожке сквера, останавливались у дерева и слушали мои сообщения о том, что он сидит уже пятые сутки и пятые сутки плачет, и шестых суток у него продержаться не получится.
Никто из небольшой собравшейся толпы не выражал желания влезать, да я и не верил, что на дерево можно забраться, но, несмотря на это, повторял:
— Вот залезть бы и снять.
— Как ты на него залезешь?.. — сказал кто-то и кинул камешек в кота, но промахнулся.
— Как?! Запросто! — обозначился в толпе некий паренек, подошел к стволу и безупречно по этому стволу полез, но, едва приблизился к развилке и протянул руку к коту, тот пополз от развилки дальше по суку и замер в полуметре от ствола.
— Ах ты сука! — рассердился парень и, каким-то образом избоченясь на суке, потянулся кота достать, но тот прополз по суку дальше, туда, где сук заметно утончался, а собравшиеся внизу специалисты загалдели: “Ну все, теперь его не взять!” — и стали кидать в кота чем попало. Один камешек в кота угодил, тот вздрогнул и прополз по ветке дальше, а ветка в этом месте была уже совсем тонка. Он попытался на ней расположиться, но это у него не получилось, задние его лапы сорвались, и он повис каким-то непостижимым образом — тонкая ветка пришлась ему под мышки. Народ ахнул, а кот стал душераздирающе призывать всех на помощь. Оказавшись на этом по сути дела почти пруте, он висел на подмышках передних лап, производя жуткие теперь свои стоны.

Парень между тем был уже на земле и сказал: “Ничего теперь не получится!”
— А если сук отпилить! — сказал я и поперхнулся словами. Больший сук с облетавшими по осени листьями летом бывал прекрасен. Глядеть на него из нашего окна было замечательно.
— Отпилить бы можно. Ножовка нужна!
— Сейчас принесу! — сказал я и минут через пятнадцать вернулся с ножовкой.

Парень был на месте. Толпа тоже никуда не разошлась. К ножовке привязали шнурок, который я догадался прихватить из дому, и парень, держа этот шнурок, снова быстро долез до развилки, встал на нее, кот, вися на лапах, закричал, а парень, держась за ствол одной рукой, начал пилить ветку…

Когда она стала от ствола отклоняться, кот, некоторое время повисев на лапах, оторвался, ударился оземь и — откуда после пяти дней пребывания на ветке у него взялись столь неимоверные силы — помчался заячьими прыжками в сторону сараев, где жильцы нашего дома хранили дрова (мы тогда отапливались печами).
Теперь к моим питерским смятениям на всю жизнь прибавилась погубленная большая заоконная ветка.
А Валентина Петровна, как было сказано, все еще оставалась в то время “дамой не очень-то в шляпке” и продолжала ходить на свою работу, извлекая из детсадовского фортепиано радостные звуки.

Мы с женой между тем давно проживали в Москве, и пребывания мои в Ленинграде, тамошние встречи, тамошние обитатели, скверы, граниты Невы и вся питерская неповторимость представлялись мне далекой, забывавшейся, можно сказать, дореволюционной порой, разве что место, где торчал огрызок отпиленной ветки, вызывало неутолимое огорчение.
(продолжение следует)

Внимание! 5 убойных уроков для настоящих нумизматов!
Вы не знаете, где и как выгодно приобрести интересующую вас монету?

У вас много повторов, которые вы хотели бы обменять или продать, но вы не знаете где и как это лучше сделать?

Мы готовы вам помочь!

Свежие комментарии